ОТНОШЕНИЯ

Что такое теория международных отношений

Библиотека Михаила Грачева

предыдущая

следующая
содержание

Цыганков П.А.

Теория международных отношений: традиции и современность

Источник: Теория международных отношений: Хрестоматия /

Сост., науч. ред. и коммент. П.А. Цыганкова. – М.: Гардарики, 2002. С. 11–48.

Красным шрифтом в квадратных скобках обозначается конец текста

на соответствующей странице печатного оригинала указанного издания

Теория международных отношений (ТМО) – дисциплина относительно новая и вместе с тем быстро распространяющаяся в учебных планах отечественных вузов. Сегодня ее преподают не только в МГИМО. Она входит в учебные планы открывшихся в постсоветское время новых факультетов, отделений и кафедр международных отношений университетов Москвы и Санкт-Петербурга, Казани и Нижнего Новгорода, Томска и Екатеринбурга, Иркутска и Благовещенска, Владивостока и Ставрополя, а также ряда других учебных заведений. Более 400 из 978 высших учебных заведений России имеют негосударственный статус, и во многих из них (пропорционально гораздо больше, чем в государственных вузах) теория международных отношений занимает одно из ведущих мест в структуре преподаваемых дисциплин. В этих условиях все острее становится явный недостаток литературы учебно-методического характера. Хотя в последние годы был опубликован ряд учебников и учебных пособий 1 , их все же недостаточно, тем более что многие из них изданы малым тиражом. В этой связи преподаватели и студенты обращаются к книгам, написанным в 1970–1980 гг., не только потому, что они все еще сохраняют свою актуальность для целей учебного процесса, но и в силу нехватки более современной литературы. При всех несомненных достоинствах указанных книг 2 , не стоит забывать, что они издавались в условиях строгого идеологического контроля и политической цензуры. Следствием этого является не только малая значимость части того, что в них сказано (я имею в виду обязательные в тех условиях ссылки на документы КПСС [c.11] и работы руководящих деятелей партии и правительства, а также критически-разоблачительный угол зрения по отношению к «буржуазным» и «антикоммунистическим» взглядам), но и то, что многое действительно важное авторы вынуждены были опускать в силу тех же причин (например, анализ зарубежными авторами внешней политики СССР или процесса принятия внешнеполитического решения советскими лидерами, даже просто упоминание тех работ, часто значительных, с точки зрения их места в международно-политической науке, которые содержали критику в отношении Советского Союза).

Предлагаемое издание призвано восполнить этот пробел и дать читателю представление о взглядах ученых, которые способствовали созданию и развитию ТМО. При составлении хрестоматии учитывалось следующее. Первая кафедра международных отношений появилась в 1919 г. в Англии (в Университете города Эйбересвит, Уэльс), где и сегодня существует достаточно сильная и сохраняющая определенное своеобразие научная школа, связанная с традициями разработки проблем «международного общества» 4 , которой, впрочем, не исчерпывается вклад английских ученых в изучение международных отношений 5 . Впоследствии центр тяжести в преподавании и исследовании международных отношений перемещается в США. Этому способствуют размеры американского образовательного рынка, жесткое соперничество университетов и требовательность к профессиональной подготовке международников, которые готовятся почти в каждом из них, [c.12] существенная финансовая поддержка международно-политических исследований со стороны государства и многочисленных общественных и частных фондов, огромное количество издательств и профессиональных журналов, наконец, гораздо более ощутимая, чем в других странах, востребованность результатов научного труда самих ученых. Многообразие научных школ и концепций, эмпирических и теоретических подходов, количественных и качественных методов, строгое использование технического и математического инструментария, исторических, социологических и экономических исследовательских средств, существенные результаты, полученные в изучении всех наиболее важных проблем международно-политической науки: от меняющейся роли государства и значения новых международных акторов до моделей принятия внешнеполитических решений – все это позволяет сказать, не рискуя впасть в большое преувеличение, что и в наши дни работы американских авторов и ученых из других стран, изданные в США, оказывают влияние на развитие ТМО во всем мире. Изложенное объясняет, почему в основу предлагаемой книги положены фрагменты из произведений именно американских и британских ученых 6 .

Разумеется, выбор авторов, как и работ для изданий подобного рода, всегда уязвим и поэтому обречен на критику: редактора и издателя всегда можно упрекнуть за то, что тот или иной автор, та или иная работа не были включены в книгу, так же как и за то, что за ее пределами остались те или иные важные проблемы. Кроме того, стоило ли ограничиваться только англо-американскими авторами? Ведь немалый вклад в развитие ТМО в тот же период (1939–1972) внесли французские ученые, например Р. Арон, Г. Бутуль, Р. Аннекэн, М. Мерль и др. Возможно, подобные упреки и вопросы выглядят вполне обоснованными, но они не вполне справедливы. Действительно, наш выбор не может не быть в определенной степени субъективным, и, кроме того, в самом деле, хорошо бы отразить в одной книге все и в полной мере. Но это недостижимо в силу как ограниченного объема издания, так и иных причин.

Более существен вопрос о том, дают ли приводимые работы, изданные задолго до окончания холодной войны и широко обсуждаемых сегодня процессов глобализации, представление о современном состоянии теории международных отношений и об основных тенденциях эволюции ее объекта? Не преодолены ли взгляды их авторов последующим развитием теории и практики международных отношений? [c.13] Конечно, можно было бы сказать, что указанные взгляды следует изучать, так как они стали важным этапом в развитии теории международных отношений. Однако этот ответ, хотя и верен, остается не полным. Он оставляет в тени несколько важных вопросов, касающихся ТМО. Во-первых, это вопрос о том, что следует понимать под ТМО, имеет ли она свой специфический предмет исследования и каков ее объект? Во-вторых, в чем состоят достоинства «традиционной» ТМО (именно ее основные представители отражены в данной книге) и в чем ее недостатки? В-третьих, действительно ли, как сегодня часто утверждают, «традиционная» ТМО безнадежно устарела? Наконец, в-четвертых, каково соотношение ТМО с практикой международных отношений? Значимость этих вопросов как для теории, так и для практики международных отношений побуждает к их более подробному рассмотрению.

Что такое ТМО? Объект и предмет международно-политической науки

С учетом этих положений Арон отмечает три связанные с ТМО проблемы. Во-первых, возможно ли в системе социальных отношений отграничить, выделить подсистему международных отношений, другими словами, выявить объект ТМО и определить его особенности? Во-вторых, каково отношение этой подсистемы к своему социальному контексту, т.е. к глобальному обществу, взятому как целое? Является ли ТМО исторической или надысторической? В-третьих, каким может быть отношение этой теории к доктрине, как могут соотноситься ТМО и то, что Арон именует праксеологией (т.е. теорией принятия политических решений)?

На первый вопрос он дает положительный ответ: особенностью объекта ТМО, позволяющей выделить его из всей системы многообразных социальных связей, является «отсутствие суда и полиции, право применения силы, множества автономных центров решения, чередование и преемственность мира и войны» 10 , т.е. «отсутствие инстанции, которая обладала бы монополией на легитимное насилие» 11 . Арон не отрицает несовершенства такого подхода. Он признает, что в архаичных обществах иногда трудно найти инстанцию, которая обладает верховной властью, так же как в обществах феодального типа трудно провести различие между внутри– и межгосударственным насилием. Кроме того, начиная с некоторого момента, гражданские войны, например война за отделение, мало отличаются от межгосударственных войн 12 . Вместе с тем он подчеркивает, что, во-первых, трудности выделения объекта характерны не только для ТМО, они присущи и другим дисциплинам, например той же экономической теории, а во-вторых, в ТМО они обусловлены особой сложностью международных отношений, поэтому «стоит ли упрекать теорию за то, что заложено в самой природе ее объекта?» 13 .

В наши дни проблема идентификации международных отношений как объективно существующего феномена становится одной из центральных для современных ТМО. Понятие «международные отношения» все усложняется, и дискуссии свидетельствуют об отсутствии согласия между исследователями относительно его содержания 14 . Разные авторы трактуют по-разному объект ТМО: одни рассматривают его с позиций материальной реальности как непосредственно воспринимаемую часть действительности; другие исходят из сущностных характеристик; [c.16] третьи требуют признать факт отсутствия такого объекта, по крайней мере в материальном смысле; четвертые считают, что проблема дефинирования международных отношений есть не столько проблема объекта теории, сколько проблема методологии, подхода к их исследованию. Так, французский международник Ф. Константэн обращает внимание на то, что объект ТМО нередко «разрывается» представителями разных ветвей знания (например, академической и «экспертной») и научных дисциплин (история, философия, право и т.п.), сторонниками тех или иных теоретических школ и направлений (политический реализм, транснационализм, марксизм), приверженцами разной проблематики, рассматриваемой в качестве центральной (силовое противоборство; неравный обмен и угнетение; становление нового миропорядка и др.).

Все чаще встречается мнение, согласно которому процессы усиления взаимозависимости и глобализации мирового развития стирают грань между внешней и внутренней политикой и, соответственно, ведут к «исчезновению» объекта ТМО. Между тем взаимосвязь и взаимовлияние внутренней и внешней политики и, следовательно, внутриобщественных и международных отношений – проблема отнюдь не новая для ТМО. Более того, можно сказать, что она всегда была в центре внимания международно-политической науки 15 . Так, Р. Арон подчеркивал, что ТМО не может игнорировать внутриобщественные отношения, хотя они в свете приведенного выше понимания на первый взгляд выходят за рамки ее объекта. «Действительно, специфика поведения авторов по отношению друг к другу связана с отсутствием суда и полиции, что обязывает их заниматься подсчетом сил и, в частности, вооруженных сил, которыми они могут располагать в случае войны. Никто из них не может исключить, что другой питает в отношении него агрессивные намерения, поэтому он должен задавать себе вопрос, на какие силы, свои и своих союзников он может рассчитывать в этом случае» 16 . В свою очередь, этот расчет с необходимостью предполагает осознание таких характеристик, как пространство, которое занимают те или иные участники международных отношений, их население и экономические ресурсы, военная система, количество и качество вооружений. Поскольку военные системы и вооружения представляют собой выражение политических и социальных систем, постольку любое конкретное изучение международных отношений становится социологическим и историческим 17 . По утверждениям Арона, ТМО должна принимать во внимание все факторы [c.17] – экономические, географические, демографические, внутриполитические, отвергая детерминизм в отношении того или иного из них, поскольку он неминуемо ведет к односторонности.

Неомарксисты (И. Валлерстайн, Р. Кокс, С. Амин и др.) представляют международные отношения в виде глобальной системы многообразных экономик, государств, обществ, идеологий и культур. Исходя из таких базовых для неомарксизма понятий, как «мир-система» и «мир-экономика», они полагают, что основными чертами современного международного развития являются всемирная организация производства, рост значения транснациональных монополий в мировом хозяйстве, интернационализация капитала и рынков при одновременной сегментации рынка труда. Главное следствие этих процессов: возрастание неравенства между членами «мир-системы», что лишает ее «периферийных» факторов (слаборазвитые государства и регионы) сколько-нибудь реальных шансов ликвидировать разрыв между ними и «центральными» факторами.

В свете сказанного даже приведенное выше определение ТМО, достаточно широкое и потому оставляющее определенную свободу для трактовок ее основной проблематики, исследовательского поля и основного предназначения, разделяется далеко не всеми. Чаще всего то, что называют ТМО, не представляет собой некой целостности – для нее присущи непрерывное соперничество и взаимная критика разных исследовательских парадигм, методологических подходов, многообразие тем, выделяемых в качестве основных, разное представление о предмете теории и ее объекте. Приверженцы различных точек зрения либо понимают под ТМО совокупность концептуальных обобщений, понятийного аппарата и методологических подходов, принимаемых определенной частью научного сообщества за основу дальнейшего изучения международных отношений (теория политического реализма, неолиберальная теория и т.д.), либо рассматривают ТМО как определенную систему взглядов, развиваемую в рамках той или иной известной парадигмы (реалистские теории национального интереса, естественного состояния, баланса сил, конфигурации-полярности международной системы; неолиберальные теории демократического мира, международных режимов, гегемонистской стабильности и др.). Иначе говоря, ТМО как бы растворяется: вместо теории международных отношений мы сталкиваемся с неким множеством теорий, выстраиваемых к тому же по разным основаниям и призванных отвечать разным критериям.

В дальнейшем надежды на социологию как на «субститут теории, которая невозможна» 21 , не только усилились, их стали разделять сторонники транснационализма и глобалистской парадигмы. Вместе с тем изменилось и ее понимание: теперь под ней понимается не дисциплина, промежуточная между искомой, но маловероятной общей теорией и историей, трактуемой как рассказ о событиях с присущими только им особенностями. Основные подходы социологии международных отношений все больше определяются рассмотрением современного мира как единого пространства, структурированного многообразными и все более взаимозависимыми сетями социальных взаимодействий, как процесс постепенного формирования глобального гражданского общества 22 . Под влиянием постмодернизма определенное распространение получает негативный взгляд на сам термин «теория» и на его содержание. Критики указывают на редукционистский характер и консерватизм, даже догматизм как неотъемлемые черты, присущие всякой теории «по определению» 23 . [c.20]

Тем не менее термин «ТМО», не имея всеобщего распространения, все же сохраняется, но в обновленном значении. Даже те, кто полагает, что имеется мало оснований для утверждений о существовании ее объекта как материальной, физической реальности, считают, что ТМО имеет свой предмет, понимается под ним совокупность проблем, суть которых, при всем многообразии взаимосвязанного мира, не сводится к внутриполитическим процессам, а имеет собственную логику. С этой точки зрения главная задача теории и состоит в том, чтобы выразить эту суть. Хотя нет такого нередуцируемого объекта, как международные отношения, и поэтому нет автономной дисциплины, основанной на радикальном противопоставлении «внутреннего» и «внешнего», все же может существовать некая метатеория, объединяющая все имеющиеся подходы и в то же время критически относящаяся к каждому из них, не имеющая в отличие от частных теорий эмпирического содержания, но зато способная найти объяснение той целостности, которую они не способны уловить. В этом контексте ТМО может быть «реабилитирована», но в новом качестве: как не более чем «спекулятивный инструмент», исследовательская программа, требующая права на произвол, как сочетание «непримиримых» постулатов конкурирующих парадигм, не претендующее на окончательную истину, на полноту знания объективной действительности, а лишь на организацию субъективно отобранных фактов и их проверку временем.

Необходимость отличать понимаемую подобным образом ТМО от частных теорий международных отношений выразилась в использовании еще двух терминов, которые в литературе рассматриваются как тождественные по своему содержанию: «международные отношения» 25 и «наука международных отношений» 26 . Вместе с тем определяющей чертой международных отношений (о чем более подробно будет сказано ниже) продолжают оставаться отношения авторитета, конфликта и согласования интересов, ценностей и целей или, иначе говоря, политические отношения, что обусловливает применимость к нашей дисциплине термина «международно-политическая наука». Еще раз подчеркнем, что приведенные термины следует понимать как синонимы.

Основные недостатки ТМО и ее достоинства

Резюмируя то, что высказано в этом отношении в специальной литературе, можно сказать, что чаще всего среди основных недостатков ТМО называют «этноцентричность»; раздробленность и межпарадигмальные споры, провоцирующие периодические кризисы в ТМО; неспособность к прогнозированию; неадекватность современным проблемам международных отношений; бесполезность для профессионалов-практиков, занятых в этой сфере. Большинство из этих недостатков относят к международно-политической науке в целом, тогда как в двух последних винят прежде всего традиционную ТМО.

За каждым из названных недостатков стоит целая группа важных проблем международно-политической науки. Так, «этноцентричность» ТМО – действительный факт, дающий определенные основания называть ее «американским яблочным пирогом», ибо она «в конечном счете [c.21] отражает не что иное, как англосаксонские, главным образом, американские представления 28 . Но проблема гораздо шире: речь идет о том, что ТМО слабо отражает многообразие и разнородность мира и поэтому представляет собой узкую и соответственно малооперациональную в аналитическом плане интерпретацию международных отношений. Из ее рассмотрения выпадает ряд существенно важных проблем, например, роль тендерных различий в восприятии окружающего мира, таких социальных групп, как инвалиды или бедные, слабо исследовано влияние проблем развивающихся стран на эволюцию международных отношений, культурных и этнических различий, социального и политического контекста в совокупности внешнеполитических представлений. В результате ТМО во многом продолжает выражать главным образом точку зрения «богатого западного белого мужчины» 29 . «. Именно потому, что самые известные специалисты игнорировали эту разнородность в своих исследованиях, нам все еще не удалось сформировать науку международных отношений как действительно универсальную науку» 30 , – пишет известный канадский специалист Б. Корани.

Конечно, положение меняется, особенно с 1990-х гг., т.е. после окончания холодной войны. Указанные проблемы широко обсуждаются в научном сообществе, появляются новые направления, призванные если не преодолеть отмеченный недостаток в рамках существующей ТМО, то по крайней мере выдвинуть альтернативные подходы. Один из них представлен, например, феминистским направлением, отраженным в широком спектре исследований: места, роли и интересов женщин и структуры мужского доминирования в международных отношениях 31 , проявления глобального неравенства между мужчиной и женщиной 32 , вопросов безопасности с позиций феминизма 33 . «Необходимо строить новое видение безопасности, а физическое и структурное развитие мы должны исключить из системы. Чтобы это сделать, нужно осознать, что все формы насилия взаимосвязаны и их ослабление требует стирания «границ» между мужчиной и женщиной, богатыми и бедными, аутсайдерами и теми, кто «внутри», что предполагает более емкое и полное определение безопасности. Всеобщая безопасность для всех индивидов [c.23] обусловливает менее милитаризованную модель гражданства, которая подразумевает различные типы деятельности и возможность равного участия женщин и детей в строительстве институтов государственной власти, отвечающих за безопасность своих граждан» 34 .

В определенной степени преодолению «этноцентризма» ТМО способствует интенсивное развитие исследований в области международной политэкономии, которая по-новому ставит и трактует проблемы бедности, проблемы слаборазвитых стран 35 . Представителями социологии международных отношений создано несколько интересных работ, в которых рассматриваются вопросы, связанные с тем влиянием, которое оказывают культурные различия, идентичность, этнические традиции и иные социальные факторы на восприятие и соответственно изменение международных отношений 36 .

И все же ситуация во многом остается по-прежнему неудовлетворительной. Трактовка международных ситуаций с позиций «этноцентризма» (в представленном понимании) нередко не позволяет западным (а иногда и российским) исследователям осознать, что реалистский подход в практике или традиционно-геополитический подход в ТМО вне Запада (например, в России) имеют иные моральные и культурные основания, чем, скажем, в США. В то же время теории «гегемонистской стабильности», «международных режимов», «демократического мира» и, особенно, «гуманитарной интервенции» и др. с трудом воспринимаются, а нередко и вызывают протест вне Запада.

С другим недостатком ТМО – отсутствием целостного представления о предмете, объекте и проблемном поле своей дисциплины связаны, в частности, не прекращающиеся в международно-политической науке межпарадигмальные споры, которые периодически знаменуются кризисами в ее развитии. При этом компромисс часто представляется невозможным. На самом деле это не совсем так.

Но не только борьба различных, часто противоположных подходов, взглядов, парадигм, теорий и критическое отношение к ним, но и поиски компромисса в этих различиях, стремление к сохранению всех значимых достижений (независимо от «партийной» принадлежности их авторов), получивших многократное подтверждение в практике международных отношений, при одновременном отказе в признании за каким-либо одним или за несколькими направлениями права на окончательную [c.24] истину характерны для современной ТМО. К сожалению, нередко даже серьезные исследователи, описывая современные реалии и сравнивая их с традиционными теориями, полностью отвергают одни из них и столь же бескомпромиссно становятся на сторону других.

Таким образом, реалисты не просто разделяют индивидуальную и государственную, обыденную и политическую мораль, а подчеркивают, что государства должны соблюдать определенные правила в отношениях друг с другом; они настаивают на необходимости компромиссов, стремления к пониманию различий в мотивациях внешних политик, согласования интересов. Отдавая приоритет политическим и конкретным критериям моральности перед индивидуальными и всеобщими, они, безусловно, дают повод для критики, ибо оставляют нерешенным ряд важных вопросов относительно поисков путей преодоления международного порядка, основанного на силовом взаимодействии государств, на верховенстве национальных интересов и целей, а также весьма популярные сегодня вопросы, касающиеся индивидуальных прав и свобод человека.

Напротив, эти вопросы И. Кант – один из наиболее ярких представителей классического идеализма – ставит в центр своего подхода к международным отношениям: «Право человека должно считаться священным, каких бы жертв ни стоило это господствующей власти» 43 . Цитируя изречение «Fiat justitia, pereat mundus», он пишет: «Это положение означает только то, что политические максимы, какие бы ни были от этого физические последствия, должны исходить не из благополучия и счастья каждого государства, ожидаемых от их соблюдения, следовательно, не из цели, которую ставит перед собой каждое из этих государств (не из желания), как высшего (но эмпирического) принципа государственной мудрости, а из чистого понятия правового долга (из долженствования, принцип которого дан а priori чистым разумом)» 44 .

Таким образом, либерализм гораздо более категоричен и бескомпромиссен в своих подходах к проблеме морали и не менее, чем реализм, дает основания для критики: если реалист готов пожертвовать индивидуальными правами во имя интересов государства, то идеалист призывает игнорировать и государственные интересы, и существующие правила межгосударственных отношений, и даже интересы отдельных лиц во имя высших императивов универсальной морали.

Согласно же марксистским представлениям о международной морали, основными критериями нравственности являются приверженность идеалам борьбы против классового угнетения и социального неравенства и политическая целесообразность. [c.27]

С учетом рассмотренных выше особенностей ТМО выглядит как хаос межпарадигмальных ссор, бесплодное соперничество методологических подходов и концептуальных построений. Это создает впечатление, что международно-политическая наука может обосновать все и не способна доказать ничего.

В этой связи следует подчеркнуть, что нынешний кризис в международно-политической науке – не исключение и не аномалия в ее развитии. Подобные кризисы возникали на всем протяжении ее существования, причем «именно тогда, когда теории международных отношений должны были бы служить нам лучике всего, в сфере самой реальной политики они терпели особенно поразительные провалы, застающие нас врасплох» 45 . Но если иметь в виду международно-политическую науку в целом, а не соперничающие в ее рамках отдельные теории и направления, то важно отметить, что такие кризисы и провалы сопровождались переосмыслением и реструктуризацией накопленных знаний, возникновением новых теорий и школ, а не отбрасыванием уже достигнутого. В «Трех больших спорах» – между реалистами и идеалистами, модернистами и традиционалистами, транснационалистами и «государственниками» – проявляется не только кризис, но и дух самокритичности, присущий науке международных отношений, ее прорыв в новые области, выход на новые уровни познания своего объекта. Кроме того, межпарадигмальные различия и споры отражают реальное состояние самого объекта ТМО. «Невозможно игнорировать разногласия между реалистами, либералами и марксистами, – пишет по этому поводу Э. Росс. – Научные и теоретические дебаты между представителями этих трех течений продолжают находить свое отражение в политических спорах. В Соединенных Штатах, где реализм и либерализм доминируют в политических дискуссиях о роли США в мире, четыре существовавших после окончания холодной войны варианта генеральной стратегии политики США сформировались под влиянием одного из вариантов реализма и либерализма. Стратегия Администрации Клинтона «Участие и расширение» читается как диалог между реалистами и либералами. Критика Роберта Доула в адрес предыдущей оборонной и внешней политики Клинтона, высказанная в ходе президентской предвыборной кампании 1996 г., основана на взглядах реализма. Министерство обороны США скорее склоняется к реализму, а Госдепартамент отдает предпочтение либерализму. Марксизм, не влияющий на ход формулирования [c.28] стратегии в Соединенных Штатах, проявляется в критике реалистических и либеральных вариантов стратегии» 46 .

По мнению некоторых ученых, ТМО слабо выполняет свою прогностическую функцию. В начале 1990-х гг. большой резонанс в научном сообществе вызвала статья известного американского историка Джона Гаддиса «Теория международных отношений и конец холодной войны», где он обвинил международно-политическую науку в том, что она не смогла предсказать ни окончания биполярного противоборства, ни ставшей для нее неожиданностью горячей войны в Персидском заливе, ни еще более неожиданного распада Советского Союза, хотя «в этих событиях не было ничего неправдоподобного: холодная война когда-нибудь должна была закончиться, возможность войны на Ближнем Востоке существовала всегда, а провалы коммунизма были очевидны в течение ряда лет. » 48 . Подробно проанализировав основные теории, исследовательские подходы и методологический арсенал международно-политической науки, он пришел к неутешительному выводу об их несоответствии прогностическому предназначению. Тем не менее он подчеркивает, что это не означает необходимости отказа от научно-теоретического исследования международных отношений. Их изучение предполагает обязательное применение теории, наблюдений, математических расчетов и других строгих методов. Вместе с тем осмысление международных отношений представляет собой не только строгую науку, но и искусство, а потому предполагает обязательное «включение» таких качеств исследователя, как интуиция и воображение, способность к восприятию парадоксов и нахождению аналогий, даже к использованию иронии 49 . И действительно, международные [c.29] отношения, представляя собой сферу рисковой деятельности, область непредопределенных событий, сопротивляются сугубо рациональному познанию, не поддаются строгому эмпирическому изучению. Здесь, говоря словами Арона, «пределы теории не всегда устанавливает знание, иногда их накладывает сам объект» 50 .

Между тем со времени, прошедшего после холодной войны, этот объект продолжает претерпевать стремительные изменения коренного характера. Основным знаменателем этих изменений все более зримо становится совокупность процессов, характеризуемая социальными науками как глобализация мирового развития. Поэтому совершенно естествен и закономерен вопрос, сохраняют ли в этих новых условиях свое значение исходные посылки, выводы и, что еще более важно, основная проблематика традиционной ТМО?

Традиционная ТМО в условиях глобализации

Несмотря на то что термин «глобализация» становится одним из самых распространенных во всех социальных науках, единого понимания относительно его содержания пока не сложилось. Не вдаваясь в продолжающиеся по этому поводу дискуссии, можно сказать, что обычно речь идет о совокупности экономических и финансовых, информационных и коммуникационных, социокультурных и психологических, а также политических процессов, которые не знают территориальных или юридических барьеров, легко преодолевают государственные границы и способны затронуть любую социальную общность в любом месте мира 51 . В таких условиях сфера международных отношений подвергается существенным трансформациям. И уровень, и содержание присущей международным отношениям анархичности сегодня не идет в сравнение с тем, который был свойствен им, скажем, еще в XIX в.: существуют ООН, другие международные институты, неправительственные организации, формирующие систему соглашений, общих правил, норм и ценностей, – международных режимов, ограничивающих возможность произвола и сползания к состоянию «войны против всех». Более того, революция в средствах транспорта, [c.30] связи и массовых коммуникаций позволила частным фирмам и предприятиям, транснациональным корпорациям и финансовым объединениям вести свою деятельность в любых уголках мира, объединяя его в единую экономическую систему. Глобальные процессы втягивают в себя и подчиняют своим потребностям как традиционных, так и новых акторов международной сцены. Все более зыбкой становится грань между внешней и внутренней политикой, зачастую она размывается едва ли не полностью.

В результате к традиционным трудностям «делимитации» международных отношений, на которые указывал Арон, добавляются новые. Меняется исследовательское поле ТМО. Возрастает значение таких проблем, как идентификация новых международных акторов и исследование присущих им сущностных черт; некомпетентность и неэффективность государства во взаимодействии с ними; рост антигосударственных тенденций в тех или иных странах и за их пределами; увеличение экономического разрыва и социальной разобщенности в мире и возможные последствия этого для дальнейшего развития человечества; влияние технологических изменений на социокультурный контекст и связанные с ним проблемы; дефицит ресурсов, имеющихся на нашей планете, в условиях ее перенаселения; становление общепланетарной цивилизации и конфликты на этнической и религиозной почве. В сфере безопасности особое внимание привлекают рост невоенных угроз, уменьшение значения традиционного оборонного компонента, увеличение количества немеждународных конфликтов как источник дестабилизации системы международных отношений. Наконец, одна из важнейших обобщающих проблем – проблема становления нового, поствестфальского, мирового порядка и места в нем национального государства с его решающим признаком суверенитета.

В этой связи следует сказать, что второй аспект властных отношений, который также объединяет ТМО и политическую науку в целом, касается распределения властных полномочий между участниками международной политики. Власть понимается здесь как непрерывный процесс соперничества и согласования интересов, ценностей и идеалов, в ходе которого участники используют самые различные средства – от переговоров, торга и сотрудничества до различных видов давления (политического и экономического, опосредованного и прямого), угроз и применения военной силы. Исходя из этого, наличие власти обеспечивает возможность (способность) того или иного участника международных взаимодействий вносить выгодные для себя изменения в международную среду (или, напротив, сохранять в ней выгодное для себя состояние статус-кво). Естественно, что возможности, которыми обладают при этом участники международных отношений (их ресурсный потенциал) неравнозначны. С этой точки [c.33] зрения представляется важной сама эволюция в понимании власти в области международной политики.

В последние годы весьма широкое распространение в ТМО получил подход, основанный на структурном понимании власти. Его самыми последовательными сторонниками стали представители такого направления ТМО, как международная политэкономия. Главный вопрос международной политэкономии – вопрос о соотношении государства и рынка – одна из основателей этого направления С. Стрендж рассматривает именно через структурное понимание власти. Она уподобляет власть четырехграннику, стороны которого представляют структуры производства, безопасности, знания и финансов. Каждая [c.34] сторона соприкасается с тремя другими, т.е. оказывается в состоянии тесной взаимосвязи с остальными структурами, что, в свою очередь, влияет на отношения между «властью» и «рынком». Развивая эту точку зрения в одной из своих последних работ 57 , Стрендж трактует международную систему как результат столкновений и борьбы, переговоров и компромиссов различных типов власти, которые стремятся навязать друг другу свои предпочтения. Сегодня в этой борьбе наблюдается превосходство безличных рыночных сил, поскольку, во-первых, технологическая революция привела к революции в экономической деятельности и в условиях безопасности, а во-вторых, удорожание стоимости капитала для предприятий обусловило рост их потребности в финансах, на которую, в свою очередь, реагируют рынки. В результате таких изменений власть над обществами и экономиками переходит от государств к транснациональным корпорациям, фирмам и банкам. Производственная деятельность во всех секторах экономики все чаще осуществляется помимо государства. Распределение богатств в мире зависит не столько от государственных политик, сколько от трансфертов со стороны транснационального капитала. Фирмы и предприятия «конфисковали» у государств функции социального управления, обеспечения занятости, оплаты и условий труда. Все это регулируется уже не государственными законами, а внутренними регламентациями самих фирм. Транснациональные корпорации играют все возрастающую роль и в фискальной сфере; они подрывают роль государств в политике безопасности, экономики, коммуникации и в целом его монополию на насилие.

Однако, по мнению Стрендж, все это не означает, что можно прогнозировать исчезновение государства или его переход под полный контроль транснациональных корпораций. История учит, что соотношение сил между институционально-политической и экономической властью – величина переменная: сегодня оно складывается не в пользу государства, однако это не значит, что такая ситуация сохранится и в будущем.

В рамках структурного понимания власти в сфере международных отношений выделяются три важных аспекта. Во-первых, часть власти, которую утрачивают государства, не передается какому-либо международному актору, заметному, а главное легитимному и ответственному. Вследствие этого в международной системе появились неуправляемые зоны, ареал которых постоянно расширяется. Во-вторых, главным уязвимым пунктом международной системы становится уменьшение [c.35] возможностей вмешательства государств в сферу международных финансовых отношений и отсутствие возможностей регулирования кредитной экспансии на международном уровне. Поскольку трансграничная деятельность финансовых институтов сопровождается криминализацией данной сферы, постольку восстановление государственной власти и авторитета приобретает принципиальное значение, становится основной проблемой, но ее решение сегодня не просматривается. В-третьих, в наши дни наблюдается рост асимметрии между государствами по их способности управлять своими обществами и экономиками. Только США располагают всеми видами структурной власти. И с этой точки зрения выводы об утрате гегемонии США в становлении нового мирового порядка, сущностью которого станет Pax Americana, кажутся безосновательными.

Сторонники социологического подхода (М.С. Смутc, Б. Бади, А. Вендт) 58 не поддерживают подобных позиций. Соглашаясь в принципе со структурным пониманием власти, они акцентируют внимание на ином аспекте международных отношений – на изменении содержания понятия «политическое действие», которое, по их мнению, следует понимать как агрегацию усилий многообразных субъектов с целью достижения совместной цели. Поэтому сторонников данного подхода интересуют не столько вопросы власти (даже в ее новой трактовке), сколько вопросы о том, как формулируются указанные агрегации, каковы их причины и результаты, кто от них выигрывает, какими ценностями они оперируют. Такой подход позволяет преодолеть известные методологические трудности, с которыми столкнулась ТМО и которые вытекают из традиционного разделения политики на внутреннюю и внешнюю, рассмотрения государства как унитарного актора, противопоставления государственных и частных участников международных отношений. Анализ политической действительности должен выходить за пределы изучения государственных политик, с тем чтобы понять цели и стремления всех международных акторов.

Важная тенденция, характеризующая указанный процесс, связана со становлением неформального института «глобального правления», острая необходимость в котором диктуется тотальной взаимозависимостью и обострением сущностных проблем человеческого бытия 59 . Достоинства такого «правления без правительства» состоят в том, что оно [c.36] формируется снизу и поэтому способно оставаться гибким, реагируя на меняющиеся условия и потребности субъектов. В нем находится место всем взаимодействующим акторам – сильным и слабым, сплоченным и разнородным, объединенным и одиноким, что способствует постепенному осознанию ими общего интереса. Оно не отрицает, а предполагает как усиление и реформирование существующих (например, ООН), так и создание новых формальных институтов и процедур, призванных содействовать развитию межгосударственного сотрудничества.

Традиционная ТМО и современная практика международных отношений

Вопрос о том, нужна ли теория в практике международных отношений, затрагивался в отечественной литературе; правда, тогда речь шла о полезности философии для политики 61 . По сути, он представляет собой один из многих аспектов общей проблемы – проблемы соотношения теории и практики, науки и ее объекта. На первый взгляд, ответ на него кажется вполне очевидным: незнание теории заставляет практику либо руководствоваться «здравым смыслом», который нередко оборачивается повторением хорошо известных и подробно описанных в научной литературе ошибок, либо заимствовать не всегда лучшие положения из Доступного арсенала «вечных истин», не изучая условия их формирования и не принимая во внимание тот контекст, за пределами которого они нуждаются в корректировке. Как пишет Р.О. Кохэн: «Теория все еще неизбежна; на ней основаны эмпирический и практический анализ. [c.37]

Действительно, утверждения, согласно которым в международных отношениях «практика развивается вопреки теории» 63 , свидетельствуют или об уходе от вопроса, какая теория имеется в виду, или же о поверхностном подходе к предмету рассуждения.

На самом же деле, по Канту, как уже сказано выше, право только тогда законно, когда оно совпадает с моралью. Мораль же трактуется Кантом как совокупность априорных принципов чистого долженствования. Эти моральные принципы и установки, находящиеся «внутри нас», представляют собой высшие императивы, соблюдение которых не должно останавливаться перед нарушением международного права, если его нормы вступают с ними в противоречие. С таких позиций, как это справедливо подчеркивает X. Булл, «верность в отношениях с еретиками не имеет иного смысла, кроме тактической выгоды; между избранными и проклятыми, освободителями и угнетенными не может возникать вопроса о взаимном признании прав на суверенитет или независимость» 66 . Более того, априорные требования универсальной морали Канта имеют безусловный приоритет не только перед правилами сосуществования и общения между государствами, но и перед правилами общения и сосуществования между людьми и даже перед естественными правами человека, о приверженности идеалам которых не устают твердить сторонники либеральной доктрины, и, в частности» самым главным из них – правом на жизнь. «Мир никоим образом не погибнет от того, что злых людей станет меньше» 67 , – писал Кант. Разве не та же логика оправдывала жертвы среди мирного населения в результате применения высокоточного оружия в Югославии? «Если мы не бросим вызов злостному диктатору, нам придется пролить неизмеримо больше крови и потратить неизмеримо больше средств, чтобы остановить его позднее», – утверждал Т. Блэр 68 . Сторонники неолиберального подхода к международным отношениям усиливают максиму Канта: в принятой осенью 1999 г. новой доктрине НАТО гуманитарная интервенция за пределами зоны ответственности блока рассматривается как необходимое и эффективное средство установления нового мирового порядка.

В этом свете, если «отделение политики от морали гибельно для общества и международных отношений» 69 , то, во-первых, не менее [c.39] гибельным следует признать и стремление трактовать «универсальные нормы нравственности» как единственную основу для политического действия, а во-вторых, указанное «отделение» никоим образом не относится к Клинтону, политика которого оказывается не «против Иммануила Канта», а в полном соответствии с кантианскими трактовками соотношения политики и морали.

По мнению другого интерпретатора 70 , оправдывавшего натовские бомбардировки «охраной прав человека», события вокруг Косова показали, что в наши дни «формируется гуманитарная методология как основа законотворчества и применения законов. Идея прав человек? становится основной идеей современных теорий права. новизна ситуации в том, что теперь охрану прав человека, где возможно, могут взять на себя международные организации. Это и произошло в Югославии. А в старой лексике, которая и сегодня в ходу, это называется «произвольным вмешательством во внутренние дела государства» 71 . Автор опускает вопрос не только о последствиях подобного подхода для международных отношений, но и о правовой основе рассматриваемых действий. Он игнорирует тот факт, что единственной легитимной международной организацией, которая может взять на себя (или поручить другому субъекту международного права) защиту прав человека в суверенном государстве посредством миротворческих операций, в том числе и вопреки воле самого этого государства, является ООН, но отнюдь не НАТО. Впрочем, он прав в том, что «перед нами – элементарное следствие доктрины либерализма. Между тем складываются условия, при которых возможен перевод этой доктрины в практический план» 72 .

В то же время было ошибкой полностью отрицать и реалистские мотивы в действиях НАТО в Югославии, о которых говорит Дашичев и которые полностью исключает Шкода. Поэтому, когда Шкода столь категорично противопоставляет ценности единственно правильной в его понимании либеральной доктрины и интересы государственного суверенитета, он идет значительно дальше, чем те, кто вводит идеалы этой доктрины в практику международных отношений. Так, утверждая, что Косовская операция НАТО – «это справедливая война, основанием для которой являются не территориальные претензии, а ценности» 74 , Блэр отмечал и то, что она отвечала национальным интересам стран НАТО: «В конечном счете ценности и интересы не отрицают друг друга» 75 . Вместе с тем вполне очевидно, что в либералистском подходе к мировой политике преобладает следующая доктрина: поскольку или пока «в салуне нет шерифа», т.е. в международных отношениях отсутствует непререкаемая верховная инстанция, эффективно регулирующая их по законам права, ее роль должны взять на себя наиболее достойные и сильные из участников и регулировать эти отношения по законам справедливости. Идейной основой справедливости выступает защита прав человека, предполагающая «гуманитарное вмешательство» в случаях их нарушения. Основная проблема такого подхода связана с тем, что критерии справедливости, как и методы ее достижения, определяют именно те, кто берет на себя указанную роль, остальные могут лишь стремиться соответствовать этим критериям и надеяться на то, чтобы эти методы не обернулись однажды против них. В условиях правового (юридического) нигилизма со стороны первых «право справедливости» легко превращается в «право силы», хорошо знакомое в отношениях между государствами еще со времен Фукидида. Если при этом учесть, что национальные интересы и в наши дни отнюдь не исчезли из состава причин, определяющих облик мировой политики, то вполне понятной становится как озабоченность тех, кто не разделяет идейные позиции либерализма (или разделяет их недостаточно последовательно), так и против тех, кто стремится войти в круг «избранных» 76 . [c.41]

Г. Моргентау различал два вида отношения ТМО к практике международных отношений. Один из них основан на этнических и дедуктивных принципах и проявляется в стремлении сформулировать законы, которым должен подчиняться ход международной политики. Этот вид практицизма намерен устранить те препятствия на пути к глубокой рационализации, которые в международных отношениях носят объективный характер. Исповедующие его теории «не столько пытаются объяснить реальность такой, какова она в действительности, сколько стараются навязать сопротивляющейся реальности ту теоретическую схему, которая отвечает законченной рационализации» 77 . Но международные отношения связаны с таким феноменом, как власть, поэтому, считает Моргентау, их участники имеют дело с тем, что «препятствует глубокой рационализации и причастно к появлению моральных дилемм, политического риска и свойственных политике интеллектуальных неожиданностей, не позволяющих создать морально и интеллектуально удовлетворительную схему» 78 . Другой вид практицизма, целью которого также является увеличение надежности предвидения и избавление от непредсказуемости в политике, состоит в том, чтобы реализовать эту цель путем разумного использования объективных факторов международных отношений 79 . Вместо того чтобы пытаться отменить существующую реальность, полагает Моргентау, участникам международных отношений следует исходить из нее при планировании и осуществлении своих действий.

Сегодня одним из главных идеалов неолиберализма становится глобализация, которая нередко представляется его адептами так, будто она отменяет все правила игры на международной арене, а с ними и традиционную ТМО. Действительно, отмечает Ж. Росс, нации не могут «продолжать свои дипломатические танцы, как будто на дворе все еще XIX век» 82 . Важнейшие вопросы теперь решаются не в государственных канцеляриях, а в крупнейших многосторонних институтах межправительственного и неправительственного характера, таких как ВТО, МВФ, Г–7, Давос или МЕРКОСУР. На смену былой дипломатии приходит коммерческое исступление, возведенное глобализацией в принцип общественной организации и несущее в себе риски и для внутренней сплоченности наций, и для формирования более гармоничного мирового порядка. В наши дни самым важным для дипломатии становится совершение сделок, поэтому большинство стран ожесточенно соперничают друг с другом за строительство глобального рынка. Но получат от этого выгоду страны, предприятия которых имеют все возможности, чтобы использовать рынок, построенный для них и иногда ими. Информационные технологии подразумевают и информацию, реальное содержание которой контролируют инновационные фирмы и группы. Это содержание определяет выбор потребителей и производителей информационных технологий и самой информации. Таким образом, имеют ли люди ту «свободу выбора», о которой говорят неолибералы? Крупнейшие корпорации – уже в силу масштабов своих капиталов способствуют подавлению свободного рынка. Их продукция – фильмы, интернетовские сайты и, конечно, реклама – быстро устаревает на внутренних рынках и поэтому продается по низким ценам в другие страны. В основе этой продукции – идеи, образы и идеалы, происхождение которых связано с одной-единственной культурой, оказывающей в силу этого влияние на все другие культуры 83 . [c.43]

Иначе говоря, важнейшими чертами облика необычайно усложнившейся международной системы остаются неравенство, иерархия структурных элементов при все еще слабой роли правовых норм, которые либо используются в собственных интересах, либо попираются наиболее сильными. Это значит, что и в условиях глобализации сохраняют свое значение такие понятия традиционной ТМО, как национальные интересы и государственный суверенитет. Содержание и структура их изменяется, например, борьба интересов переводится в плоскость экономики, соперничества за рынки, за контроль над финансовыми потоками, т.е. в конечном итоге за то, чтобы не оказаться на обочине процессов глобализации в качестве ее объекта, использовать выгоды и минимизировать связанные с ней потери. Вместе с тем эта борьба не отменяет и традиционных средств военно-стратегического характера, которые ныне не просто продолжают занимать важное место в арсенале государств, но все более активно «приватизируются» и используются негосударственными акторами.

Обновление ТМО с учетом изменившихся реалий, в частности отказа от устаревших взглядов и традиций, безусловно, необходимо. Оно и происходит на наших глазах. Сегодня никому не приходит в голову считать военно-силовое противоборство государств главным, а тем более единственным фактором, формирующим облик международных отношений, равно как трудно найти и тех, кто согласится, что в современных условиях государства исчезают из состава действующих лиц мировой политики. Возникают новые подходы, концепции, направления и парадигмы. Поэтому определение ТМО как совокупности имеющегося знания в рамках соперничающих парадигм вряд ли допускает дальнейшую детализацию, так как разногласия между различными направлениями в ее рамках по-прежнему остаются слишком сильными и проступают еще рельефнее, если принимать во внимание различия между метатеориями (такими, как реализм, либерализм, марксизм, конструктивизм, постструктурализм), которые заняты обсуждением взглядов о мире и реалистичности известных теоретических предпосылок, и теориями (режимов, союзов, демократического мира и пр.), существующими и развивающимися только в рамках определенных теоретических традиций, но на базе своего массива эмпирических данных. Каждая из них отражает ту или иную сторону усложняющейся международной реальности. В своем соперничестве почти любая из них склонна претендовать на последнее слово в теории; иногда они отрицают достижения друг друга, а все вместе – достижения традиционной ТМО.

В эпоху холодной войны ТМО находилась под значительным влиянием позитивизма и реализма. При этом позитивизм стремится объяснять и предсказывать, но не понимать и критиковать 87 . В наши [c.45] дни реалисты продолжают спорить с неомарксистами и постструктуралистами об относительной важности теорий решения проблем и критических теорий. Иными словами, направления ТМО принципиально отличаются друг от друга не только предметом исследования, но и эпистемологическим подходом, на что не всегда обращают должное внимание.

Начало XXI в. с предельной остротой свидетельствует: в международных отношениях происходят кардинальные изменения. Вое более острый характер приобретают проблемы природных ресурсов и окружающей среды в целом; частные компании вторгаются в сферу традиционных национальных интересов крупных государств; серьезные трансформации претерпевают структура и роль государственного суверенитета; «внутренние» конфликты в экономически слаборазвитых странах [c.46] становятся потенциально опасными в региональном и даже глобальном масштабах; возрастает международно-конфликтный потенциал национализма, религиозного экстремизма и цивилизационного противопоставления; наконец, в условиях глобализации мирового развития становится все более очевидным, что безопасность ни одной страны, в том числе и самой мощной державы мира не гарантирована от угроз и агрессии со стороны международного терроризма. Трагическим подтверждением этого стал бесчеловечный акт международного терроризма в США 11 сентября 2001 г.

В этих условиях необходимо обновление теории международных отношений и, в частности, отказ от устаревших взглядов и традиций. Такое обновление уже происходит: возникают новые подходы, концепции, направления и парадигмы. В то же время новые международные реалии возникают не на пустом месте, более того, они нередко сосуществуют с событиями и явлениями, аналоги которых известны науке еще со времен Фукидида. Потому общая теоретическая картина международных взаимодействий может быть получена только с учетом всей совокупности накопленных знаний, когда наряду с новыми продолжают сохранять свое значение и устоявшиеся подходы, теории и взгляды.

Разумеется, эта книга не претендует на то, чтобы показать всю панораму того, что здесь было названо традиционной теорией международных отношений. Более того, некоторые из представленных в ней авторов выходят за рамки такой теории (Р. Най, К. Уолц), их работы приведены главным образом для того, чтобы оттенить взгляды сторонников традиционных парадигм. Принимая во внимание небольшой объем комментариев, они, естественно, не могут претендовать на полноту. Тем более они не претендуют на какую-либо завершенность, представляя собой во многом субъективное восприятие автора. Придирчивые критики, безусловно, найдут в книге много других недостатков. Тем не менее, я уверен в том, что она сыграет полезную роль – прежде всего в подготовке студентов, магистрантов и аспирантов, изучающих теорию международных отношений. Книга может оказаться полезной также для преподавателей и небезынтересной для всех, кого волнуют реалии международной жизни.

В этой связи мне остается выразить слова глубокой и искренней благодарности тем, кто принимал непосредственное участие в подготовке данной работы, – это студенты, аспиранты и сотрудники кафедры международных отношений МГУ; тем, кто стимулировал ее [c.47] создание и продвижение, мягко, но настойчиво требуя результатов, – это кафедра мировых политических процессов МГИМО, в рамках которой было принято и решение о ее публикации; наконец, тем, кто при неизменно доброжелательном отношении способствовал апробации многих из вошедших в нее материалов, – это коллектив журнала «Социально-гуманитарные знания» во главе с его главным редактором, профессором А.В. Мироновым. Как всегда, моя особая благодарность самому близкому мне человеку – моей жене, которая не только обеспечивала благоприятные условия для работы, оказывала всяческую помощь содержательного характера, но и была первым читателем и первым критиком рукописи, замечания которого для меня всегда важны и необходимы. [c.48]

1 См., например: Мурадян А.А. Самая благородная наука: Об основных понятиях международно-политической теории. М., 1990; Поздняков Э.А. Философия политики. М., 1993; Загладин Н.В., Дахин В.Н., Загладина Х.Т., Мунтян М.А. Мировое политическое развитие: век XX. М., 1995; Новиков Г.Н. Теории международных отношений. Иркутск, 1996; Косолапов Н.А. Серия статей в рубрике «Кафедра» журнала «Мировая экономика и международные отношения», 1997–2000 гг.; Цыганков П.А. Международные отношения. М., 1996; Современные международные отношения / Под ред. А.В. Торкунова. М., 1999; 2000.

2 См., например: Современные буржуазные теории международных отношений / Под ред. В.И. Гантмана. М., 1976; Система, структура и процесс в развитии современных международных отношений. М., 1986; Антюхина-Московченко В.И., Злобин А.А., Хрусталев М.А. Основы теории международных отношений. М., 1988; Мурадян А.А. Буржуазные теории международной политики. М., 1988.

3 Отрадным исключением стали такие издания, как пятитомная «Антология мировой политической мысли» (М.: Мысль, 1997) и двухтомная (в трех книгах) «Внешняя политика и безопасность современной России» (М.: Московский общественный научный фонд, 1999). Вместе с тем эти издания отвечают иным целям, отличным от целей предлагаемой книги.

4 См., например: Burton N.J.W. World Society. Cambridge, 1972; Bull H. The Anarchical Society: A Study of order in World Politics. L.: Macmillan, 1977; Wight M. Systems of States. Leicester, 1977; Bull H., Watson A. The Expansion of International Society. Oxford, 1984; Loard E. International Society. L., 1991; Brown C. International Relations Theory: New Normative Approaches. Hemel Hempstead: Harvester Whetsheaf, 1992.

5 Так, важным вкладом в развитие международно-политической науки стали работы С. Стрендж (S. Strange) и ее учеников по международной политической экономии, а также таких ученых, как Д. Грум (J. Groom), С. Смит (S. Smith), Ф. Халлидей (P. Halliday) и др., по общим проблемам теории международных отношений (см., в частности: Strange S. (ed.). Path to International Political Economy. L., 1985; Groom A.J.R. Contemporary International Relations. A Gide to Theory. L. 1994; Bootn K., Smith S. (ed.). International Relations Theory Today. L., 1995).

6 Единственным исключением стали приведенные в книге фрагменты из работы норвежского ученого Й. Галтунга, но она тоже издана в США.

7 См. об этом: Braillard Ph. Theories des relations internationals. P., 1977. Р. 13–15.

9 Aron R. Qu’est-ce qu’une theorie des relations internationales? // Aron R. Etudes politiques. Р., 1972. Р. 360–361.

Источник

[njwa_button id="1161"]
Показать больше

Похожие статьи

>
Закрыть
Adblock
detector